Спасибо тебе, Аман

Сидим мы с моим другом Жаком, слушаем Лайтмана. Пурим на дворе. Лайтман говорит: "Нам надо сказать спасибо Аману. Честь ему и хвала". Звучит дико, для тех, кто не в курсе. Какая может быть «честь и хвала» тому, кто хотел уничтожить наш народ?!
Амат Пурим
Запишитесь в клуб Открытого телеканала, чтобы получать уведомления о новых проектах, приглашения в студию на телепередачи и на мероприятия в городах.

Поделиться проектом с друзьями:

Смотрю на Жака. Жак согласен с Лайтманом.

Но для этого ему надо было пережить непростую историю.

Вот она.

Жак не собирался никуда уезжать из Франции! Дитя Парижа, настоящий француз, хотя и еврей.

Было у Жака и его жены Адели трое детей. Один из них, Лазар, вырос и уехал в Израиль, служить в армии. Началась война, парня послали в Газу, и вот он позвонил, сообщил, что легко ранен, отдыхает в госпитале «Сорока».

В доме началась паника, Адели заявила Жаку: «Езжай и без сына не возвращайся».

Когда Жак приехал в аэропорт, выяснилось, что полеты в Израиль отменены.  Неизвестно на сколько.

«Я в кассу, — рассказывает мне Жак. — Я их умоляю, говорю:

— Ребята, придумайте что-нибудь, может быть, чартеры какие-то есть, может быть через Иорданию?!

Вдруг слышу:

— Перебьешься.

Вот он, передо мной стоит, этот француз, неужели это он сказал?!

— Это ты сказал? — спрашиваю.

— Я, — отвечает.

— Что значит, перебьешься? — спрашиваю.

— Это значит, что подождешь.

— Я к сыну лечу, — говорю.

— Тем более, — отвечает.

— Твой сын — убийца, — слышу женский голос. Оборачиваюсь, стоит женщина, француженка, рядом с ней араб.

— Смерть убийцам, — произносит араб и скалится.

И вдруг справа слышу:

— Чтобы тебе почувствовать так, как чувствуют матери убитых вами детей!

И слева тут же:

— Всех бы вас взять, да сжечь!

Голова у меня кружится, знаю, идет компания против Израиля, но такое я слышу впервые. Вижу, идут навстречу два полицейских, я им кричу:

— Вы обязаны вмешаться, вот эти сволочи только что пожелали смерти моему сыну!

— Это правда? — они спрашивают.

И те им отвечают:

— Да, правда, мы не отрицаем, мы желаем смерти его сыну и всему этому народу. Потому что они убийцы!

Ты представляешь, они это говорят в открытую! — рассказывает мне Жак, —  А полицейские разводят руками и говорят:

— Ничего не поделаешь, мы живем в демократической стране.

Я оглядываюсь, — продолжает Жак. — Я ничего не понимаю. И вдруг встречаюсь глазами с молодым парнем, сразу вижу, наш, еврей. Он отводит глаза, подхватывает под руку свою девушку и отходит. А за ним еще двое уходят. И я понимаю, они все слышали и не хотят вмешиваться. И такая меня злоба берет! Такая злоба!

И тогда я бегу к начальнику смены. Я врываюсь к нему в кабинет, меня никто не может остановить, кричу ему:

— Сволочи у тебя работают!

А он мне так, спокойно, отвечает:

— Я во многом с ними согласен. Моего сына я воспитываю французом.

И тут я понимаю, что начальник этот — он тоже еврей. А он и не отказывается. Говорит:

— И дочь моя замужем за алжирцем, хороший парень. И вообще, — говорит, — выйди из кабинета и как все жди своего рейса. Если он будет, конечно.

Не помню, как я вышел из кабинета, — рассказывает Жак. — Я не мог говорить, веришь?! Слова не мог произнести. Я был унижен, убит, раздавлен.

Я сел там, в углу и первое, что вспомнил, это слова Амана. Я ведь с детства знал «Мегилат Эстер»[1] наизусть. Я сразу вспомнил: «Есть такой народ, который рассеян среди всех народов нашего царства»

— Это о нас, — подумал я.

«Легко уничтожить их».

— Легко уничтожить нас, — подумал я.

«Потому что они разрознены».

— Ненавидят они друг друга, — добавил я про себя. И подумал:

— Я ведь помнил это наизусть, с детства, но никогда не чувствовал, какая же это горькая правда!… А тут вдруг мне дали это почувствовать, что это о нас, евреях!

И я замолчал на все эти два дня.

Два дня я ждал самолета. Домой не ехал, сказал Адели, что боюсь пропустить рейс.

Я тогда многое обдумал за эти две ночи. О том, что мы не родные совсем, разрозненные, что Аману ничего не стоит нас переловить и передушить, никто за друг за друга не вступится… Было горько это осознавать…

Но вдруг пришла мысль, это было в конце второй ночи, пришла мысль, которая перевернула меня. Я вдруг подумал:

— А что же я такое?! Чем я от них отличаюсь, от евреев этих?

И мне стало жутко. Я даже стал оглядываться, не видят ли меня такого. Потому что я добрался до сути. Я нашел в себе гада! Я вдруг почувствовал его так явно!

Оказывается, он жил во мне все это время. Тот, кто хотел уничтожить евреев во мне, всех-всех, чтобы и духа их не было! Он жил во мне, этот Аман! Я вдруг понял, что нечего мне пенять на других. Я понял — я хуже их!

Я припомнил со всеми подробностями, как кричал на своего сына, когда тот решился ехать. Я кричал ему:

— Никуда ты не поедешь! Франция — твоя страна!

А он мне говорил:

— Папа, пойми, евреи должны быть вместе.

— Ты француз! – кричал я. — Зачем тебе этот Израиль?!

А он мне отвечал:

-Папа, нам не дадут просто так быть французами! Нас заставят быть евреями. Нас заставят быть вместе.

Я его не слышал. Я от него отвернулся тогда. Я про себя назвал его предателем, представляешь?! Своего сына я назвал предателем! Руки не подал, вышел в другую комнату.

Все это я вспомнил тогда в аэропорту, сидя в углу, обливаясь потом от страха и от правды, которую открыл мне Аман. Я уже не ненавидел его, нет, я ненавидел себя. Спать не мог, ничего не слышал, не видел, чуть не пропустил свой самолет.

Когда прилетел в Израиль, дрожал как заяц, потому что понял, что если что-то случиться с моим мальчиком, в этом буду виноват только я.

Я приехал в госпиталь «Сорока» и вдруг оказалось, что сын мой ранен в грудь, и это не легкое ранение, как он нам сказал. Я бежал к его палате, подгибались ноги, я повторял:

— Прости меня, сынок, прости!..

Но когда вошел, он первый протянул ко мне руки, такой бледный, исхудавший, мой любимый мальчик, и заплакал. Этот герой из «Гивати»[2], он как ребенок заплакал и сказал мне:

— Как я теперь жить буду, папа?!

— Да что ты говоришь, сынок, — я обнял его, а он говорит мне:

— Алон меня вытащил, папа, а я его — нет.

Оказалось, что друг его, Алон, тащил его под пулями сто метров, и пока тащил, ему перебило ноги, а он тащил, а потом, уже перед самым концом, когда уже добрались, когда уже несколько метров оставалось, пуля попала ему в голову. Он так и положил голову свою в крови на голову моего Лазара. Так и закрывал его до последнего…

С тех пор прошло немало времени.

Вся семья Жака здесь.

Лазар своего первого сына назвал Алоном.

Сам он изучает медицину, хочет стать хирургом.

А его папа, Жак, изучает со мной каббалу. И знает, что без Амана нам никак нельзя. Без антисемитов нам с собой не справится, нет. Такими уж мы уродились. Они нас прессуют, объединяют, пробуждают в нас вопросы, которые не пробудились бы сам собой — спасибо им! Вопросы: Кто же мы такие? За что же нас так не любят? И что все-таки от нас требуют, ведь требуют же что-то! Что?!

И Жак уже знает, что. Жить не для себя, а для других. В единстве, а не в раздоре. В любви, а не в ненависти. Самим так жить и другим помочь. Такая наша жизнь и никуда от этого не убежишь. Да и если захочешь, не дадут.

Послесловие

Звонил Жаку недавно родственник из Америки. Начал рассказывать, что там творится: сын в университет отказывается идти — обзывают, на кладбище могилу брата свастикой разрисовали, в его машине, прямо перед домом, стекла разбили — вот что Трамп наделал…

А Жак ему говорит:

— Помнишь, Марсель, что в «Мегилат Эстер» написано? Разобщены они, евреи, — сказал Аман. — Одни за лейбористов, другие за республиканцев, их сейчас можно голыми руками взять. Ты слышишь меня, Марсель?

Марсель его не услышал, бросил трубку, а зря.

К Единству нас гонят, всех-всех. И везде, даже в Америке. Мы с Жаком это понимаем, хорошо бы, чтобы и Марсель понял.

Пурим на дворе, время хорошее, чтобы задуматься, как нам жить.

 

[1] «Свиток Эстер», который читается в Пурим

[2] Отборная пехотная бригада ЦАХАЛа

 

Смотреть Как поживает французский еврей

Реклама